«Шопениана».
Фокинская «Шопениана» — это оммаж эпохе романтизма с её «белым балетом», летящими арабесками, воздушными танцами бесплотных сильфид и вечной тоской по идеалу. Вдохновленный старинными гравюрами — изображениями легендарной Марии Тальони и её современниц и уставший от моды на виртуозность и демонстрацию балетной техники, Фокин в начале ХХ века сочинил бессюжетную зарисовку «в стиле того давно забытого времени, когда в балетном искусстве господствовала поэзия, когда танцовщица поднималась на пуанты не для того, чтобы продемонстрировать стальной носок, а для того, чтобы, едва касаясь земли, создать своим танцем впечатление лёгкости, чего-то неземного, фантастического». Хореограф писал: «Я старался не удивлять новизной, а вернуть условный балетный танец к моменту его высочайшего развития. Так ли танцевали наши балетные предки, я не знаю. И никто не знает. Но в мечтах моих они танцевали именно так».
«Блестящий дивертисмент».
Выдумщик Леонид Якобсон в «Блестящем дивертисменте» на музыку Глинки не пожалел танцовщиков, сочинив головоломную, сложнейшую хореографию. Постановка уже отметила пятидесятилетие, однако и сегодня справиться с затейливыми комбинациями под силу не многим солистам. А в этом шутливом путешествии на старинный бал надо не только предстать во всём блеске техники классического танца, но и выдержать ироничную жеманность манер, задуманную хореографом-фантазером.
«Юноша и смерть».
Спектакль «Юноша и смерть», поставленный в 1946 году в Париже стал одним из самых известных сочинений Ролана Пети и одним из самых желанных балетов для танцовщиков разных поколений. Первоначально хореограф сочинял танцевальный текст спектакля-миниатюры на популярную джазовую песню, и лишь накануне премьеры автор замысла и вдохновитель балета Жан Кокто предложил заменить музыку на Пассакалию Баха. О совпадении движений с музыкальными акцентами не могло быть и речи, на первом представлении даже боялись, что Пассакалии не хватит для созданной пластической композиции. Однако благодаря музыке Баха тема диалога художника со смертью, затронутая в балете, обрела масштаб.
Мимодрама о встрече мятущегося творца с роковой красоткой оградилась от мелодрамы. Пассакалия Баха помогала исполнителям уйти от реализма: от конкретики разбросанных в комнате художника вещей — к задуманному Кокто состоянию хаоса, от однозначности взгляда юноши на часы — к ощущению безвременья. Нерв показанной на сцене встречи был знаком послевоенной Европе, тогда едва ли не каждый в зрительном зале мог подписаться под словами Жана Кокто: «Мне случалось переживать столь тягостные периоды, что смерть представлялась соблазном. Я привык не бояться её и смотреть ей прямо в лицо».
